Журналистика и медиарынок

  • Увеличить размер
  • Размер по умолчанию
  • Уменьшить размер
Оценка пользователей: / 0
ПлохоОтлично 

Сосновские посиделки


«Мы — районщики!..»
Так называется книга
Николая Хмелева, редактора газеты «Трудовая жизнь» Куйбышевского района Новосибирской области.
Книга о жизни, профессии и друзьях-товарищах: журналистах и редакторах


После короткой передышки поезд, почти опустошив, обезлюдив суматошный, освещенный фонарями и витринами киосков перрон, лениво дернулся, потянулся... Но вскоре, будто взбодрившись ночной прохладой, стал резво набирать ход, поспешно оставляя позади ярко-зеленую вывеску «Бара…инск», у которой давно прошло, наверное, не менее трех полных лун или двух моих командировок в область! — перегорела вторая «б»...

Минут пятнадцать мы никак не могли определиться с купе. Проводница — худосочная, очкастая и крашеная дылда — уперла руки в боки, старая жандарма, и гнет свое:
— Нет! Нельзя! Не положено!.. Занимайте места согласно купленным билетам!
— Так ведь в разных купе...
— Не положено!
— Нам бы вместе надо... Вагон-то полупустой...
— Это... Не шумите! Я ж вам по-русски говорю: согласно купленным билетам...
Терпение лопнуло, пришлось применить хитрость. Отозвал в сторонку упрямую крокодильшу, зашептал ей на ухо... Побледнев, она стремительно повернулась к моим друзьям и залепетала:
— Вы уж извините меня, я ж не знала... Пожалуйста, пройдите в это вот купе, оно свободное пока, а там разберемся… Вы уж меня извините!

Заняли отведенное купе. Распределили полки. Раскатали валики дохлых матрасов, кое-как обернули их, прикрыв замытые серо-буро-малиновые разводы, хрусткими простынями, засунули во влажноватые конверты-наволочки хлипкие подушки… А с постелями, быть может, колготились совершенно напрасно — спать в эту ночь вряд ли доведется. Да и не за этим вырвались мы на свободу... Рассупонились. Переоделись в домашнее — трико, футболки, тапочки... На скорую руку сварганили на «Сельском труженике», как на капоте задрипанного тельпуховского «Запорожца» прошлым летом на рыбалке, простенький стол.

Я извлек из видавшего виды «дипломата» буханку хлеба и в разноцветных медалях поллитровку «Старого Каинска». Между прочим, приличное питье! По старинным рецептам сработано. Чистое и свежее, как юрьевская роса или слеза младенца. И вкус... Ммм... Специфический! И запах... Ммм... Чувствуете?.. Да вы нюхайте, нюхайте! Не стесняйтесь! Ммм... С ума сойти! Не чета дагестанской «табуретовке» или китайской рисовой косорыловке.

Да, чуть не забыл, питье это можно запросто изготовить на любой кухне и даже в тесном, захламленном гараже. Хотите узнать рецепт? Записывайте! Мне его выдал по секрету дядя Вася, ветеран производства, орденоносец, ведущий технолог-водкодел и по совместительству третий дегустатор, первые два спились, царство им небесное.

Итак, рецепт. Смешиваете спирт марки «Экстра», который гонят непременно из пшеницы не мягче твердых сортов (из них, помнится, итальянцы свои спагетти и прочие макароны тянут), с дистиллированной водой в пропорции 40 к 60. Это главное. Ни в коем случае 39 к 61 или 41 к 59. Нарушите пропорцию — получите косорыловку, нашу, конечно, но очень похожую на китайскую.

Однако главнее всего — вкусовые добавки: отвар корня эвкалипта (0,21 млг на литр), сок экваториального папоротника (0,13 млг на литр), выжимка из помета киви (0,11 млг на литр). Не перепутайте вес и не заменяйте, пожалуйста, ингредиенты аналогами! Иначе на выходе опять косорыловка.

Спросите, где же предки брали эти экзотические присадки? Отвечаю: выменивали у папуасов на деготь и пеньку. Обозами, собачьими упряжками и пароходами возили. И в наши дни продолжают выменивать, только теперь уже на нефть и газ. Поэтому бензин и зажигалки в России намного дороже, чем в Европе, в Бангладеш и даже в той самой Папуасии. Сырья не хватает...

Педантичный, временами занудливый, прижимистый Кизюк сегодня расщедрился — вынул из большого, как чемодан, «дипломата» огурцы и пласт копченого сала, хвастая при этом, что он-де сам порося на колхозном рынке прикупил, откормил особым способом, заколол (тот даже визгнуть от радости не успел), разделал и закоптил. Особый способ откорма — его, мол, собственное ноу-хау! Чтоб сало было с мясными прослойками, необходим специальный рацион: сутки кормишь хрюшку картошкой, двое суток держишь на воде, потом сутки даешь комбикорм и снова двое суток — на воде...

Дальше, мол, все повторяется до нужной свиноупитанности, если, разумеется, поросенок не отбросит раньше времени копыта... Ха! Во врать-то! Да у Кизюка в доме сроду никакой животины, кроме тараканов, не водилось! И никого опять же, кроме тараканов, он не колол, не резал и не убивал!..

Засуетился Тельпухов, вытащил из-под сиденья кожаный, потертый временем портфель, доставшийся небось в наследство от деда, который еще в гражданскую конфисковал его или выменял на хлеб у заезжего буржуя, выложил на столик вяленых чебаков, помидоры и пирожки:
— Эти вот — с мясом, а эти — с капустой. Мама Галя напекла...
«Мама Галя»... Так ласково называл жену, Галину Сергеевну, Тельпухов. Она всегда, собирая мужа в дорогу, пекла пирожки. Ах, какие это были пирожки! Мм-м-а!.. За уши не оттащишь!..
Звякнув стаканами: «Ну, друзья, будем живы!..», хряпнули по первой. У-ух, и крепкая з-зараза!.. Под закусочку и разговоры.
— Добрая водка! М-мягкая... Меня на днях казахстанской угостили... Думал, все кишки наизнанку вывернет... Во бурда! Прет сивухой за версту... Прямо с ног сшибает. Нет, каинская, скажу вам, — это вещь!.. — как за?
правский гурман, оценил Кизюк куйбышевский товар.
— Да-а... Ее бы на бережочке под душистую ушицу из окуньков-карасиков... Да-а-а... И погоды стоят изумительные, так и шепчут... — размечтался Тельпухов. — А мы в командировку, как угорелые, мчимся...
— Ох, и не говори, Иваныч!.. Как надоели эти совещания, талдычим одно да почему: доходы, реклама, подписка, смета... Добровольский замордовал: не по средствам, мол, живешь. Неэкономно. А где я доходы возьму? Розница снизилась… Конкуренты, язви их в душу, всю плешь переели!.. Даже ты, Гаврилыч, на мою территорию залез, в каждой торговой точке «Трудовуха» лежит...
— Хмелев такой, он наглый. Он и к нам, в Здвинку, пытался проникнуть... Да хорошо, глава района вовремя раскусил его происки, с моей, естественно, подачи... Накрутил хвоста местным торгашам, а те, устыдившись, куйбышевцев скоренько выкинули с прилавков...
— Чего хорошего-то?.. Ну, убрали вы меня с рынка, а дальше что? Не я, так другой конкурент заведется...
— Гаврилыч, ты не прав! В соседях жить — вино пить, а не собачиться!.. Тебе что, своих магазинов мало?
— Да ладно вам! Чего прицепились?! Посмотрим, что с вами будет, когда частники нагрянут...

Через сорок-пятьдесят километров приняли по второй. Хорошо... Здесь же, в купе, предварительно приоткрыв окно, под недовольное брюзжание Кизюка закурили с Тельпуховым «Приму». Кайф!.. Кизюк — «интеллигент в первом поколении», как он сам в шутку однажды выразился — жует пирожок и нудит:
— Вы че, мужики, совсем обнаглели, что ли?!. Дымокурню развели, дыхнуть нечем! Смолите в две трубы!.. Житья от вас нету!
Знаем, что он с детства на дух не переносит запаха табака, рассказывал как-то, что еще в школе самосадом подтравился, но... Мы-то с какого боку?..
— Да будет тебе, Григорьич! Разнылся, понимаешь ли... Нам что, поминутно в тамбуре об стенки колотиться? Потерпишь как-нибудь... Не барин!..

А колеса, мерно постукивая, неустанно с жадностью пожирают километры. Мелькают за стеклом редкие искры-огоньки вздремнувших полу?
станков. Едем... Так-тик-так... Так-тик-так... Так... Отдыхаем. Хорошо!..

Хлобыстнули но третьей... И вдруг, подслеповато прищурившись, пригладив взъерошенную порывом ветра шевелюру и кудель бороды, Тельпухов спросил, как бы между прочим:
— А что ты, Гаврилыч... Э-э-э... — На мгновение запнувшись, вагон сильно мотнуло из стороны в сторону, с упором повторил: — Что ты, Гаврилыч, сказал проводнице такого, что она аж в лице переменилась, растерялась вся? А?..
— Пустяки... Не обращай внимания, Николай Иванович. Ты лучше наливай, тару не задерживай. Дело-то сделано...
— Нет уж, ты объясни!.. — не унимался сотрапезник, заподозрив что-то неладное.
— Черт с тобой, Иваныч! Шепнул я на ухо старой грымзе, что ты... Что ты заболел непонятно чем, а мы с Николаем Григорьевичем… — Я кивнул на соседа, надеясь на его поддержку. — Сопровождаем тебя до областной клиники. Потому что, когда больного, то есть тебя, лихорадит, он становится буйным, неуправляемым. Дерешься, крушишь все подряд...
— Ну и гад же ты, Гаврилыч!.. Ё... твою мать!..
А еще другом называешься. Сволочь ты, Колька!
— Извини... Я ж не для себя старался. Для общества...
Кизюк удивленно пожал плечами, но от греха подальше промолчал.
Километров пять спустя Тельпухов, ухмыльнувшись, буркнул:
— Н?да... Век живи — век учись. Хорошо... что коровы не летают... — И примиряюще: — Ладно. Пошутили, и будет. А что?.. И то верно, кто нас тут знает, здоровые мы или больные?
Выдержав многозначительную паузу, приосанился и на радость нам:
— Мужики, я тут это... тоже прихватил на дорожку... Гаврилыч, все, ладушки, забыли обиды! — и Николай Иванович полез в свой бездонный старенький портфель, достал «Столичную»:
— Фальцуй, Колька!

***
Утречком мы благополучно, правда, с чуточку помятыми физиономиями, прибыли на вокзал Новосибирска. Там повстречали коллег: Коробова, Маслова, Плетенкина... Подправились в забегаловке кофеем с беляшами, перекурили и гурьбой потопали в контору. С командировкой в этот раз нам явно подфартило. Первый день заседали у шефа всего до обеда — как всегда, обычная говорильня: об итогах подписной кампании, о перспективах «районок», о расценках на рекламу, о предстоящих выборах депутатов Госдумы и прочей набившей оскомину ерунде...

После, перекусив в кафетерии, двинулись на двух «Икарусах» в «Сосновку» — в санаторий, корпуса которого располагались в бору близ Обского моря. А там — красота! Высоченные сосны подпирают летнее раскаленное зноем небо, а в тени их повисла недвижимая прохлада и устоялся терпкий запах хвои. Шустро шмыгали с ветки на ветку, играя в догонялки, юркие белки. И воздух — чистый-чистый... Глотаешь его, и с каждым глотком то хмелеешь, то тут же мгновенно трезвеешь. В траве наперебой трещали кузнечики... Благодать! Эх, завалиться бы в эту мягкую зелень?траву, раскинув руки, да забыться на чуток... Да послать куда подальше все дела, суету эту бесконечную, бестолковую...

Пологая бетонная лестница без перил ведет к берегу моря, где тихо шуршит о гальку зеленоватая, в искристых блестках мелкая волна. Бархатный бриз обдувал влажной свежестью. А вдали, где вода и небо почти сливаются, распластались белые паруса яхточек... Красота! И я непроизвольно замурлыкал: «Не ну-у-жен мне бе-е-рег туре-е-е-цкий... Та-та-а-та! Та-та! Та-та-та!..»

Эта незатейливая мелодия назойливо преследовала меня до самого гостиничного номера, в который вскоре мы, три Миколы: Кизюк, Тельпухов и я — заселились. Спустя несколько минут в нашу «келью» зашли из соседних номеров коллеги. Поболтали о погоде, о совещании, основательно перекурили и… отправили в ближайшую лавку за провиантом Владимира Маслова с помощником. Егорыч — непревзойденный организатор сабантуйчиков: и деньги соберет на складчину, и закупит все, что и сколько надо, и стол сгоношит, и стаканы наполнит. Отменный виночерпий! Кстати, многолетняя практика доказала, что если за дело берется Маслов, то второй раз в магазин гонца посылать не придется.

Пока главный «интендант» со своим «вторым номером», а в этой роли зачастую выступает коченевец Аркадий Огнев или его сосед — неутомимый «десяточник», один из авторов окололитературной «совсибиревской» стряпни — Виктор Карасев, решают хозяйственные задачи, мы заспешили на занятия. Сачковать не с руки. Сам шеф — начальник управления печати Анатолий Владимирович Добровольский — контролирует явку.

Сегодня учить нас уму-разуму будут гости из Москвы. Ребята солидные, газетные волки, прошедшие Крым и рым, до озноба умные... Они уже в третий или пятый раз прилетают в Сибирь. Видно, им нравится наш радушный прием... В прошлом году они привезли с собой Наталью Сороку, редакторшу газеты «Вперед» города Троицка Челябинской области. Эта энергичная, маленькая, очаровательная женщина чертовски соответствует своей фамилии: часа два без передыху трещала об альтернативной доставке, о конкуренции и рознице, о приложениях. Тираж ее основной газеты небольшой — всего-то пять тысяч... И чего форс выпячивать?.. «Размыкалась» тут, попрыгунья!.. У нас и поболе есть — взять тот же Карасук или Маслова!.. Да!.. А вот еженедельное коммерческое приложение «Троицкая ярмарка» — 20 тысяч экземпляров! Расходится влет! О как!.. Дела!.. Отсюда и экономическая независимость, и зарплаты... Молодцы!
А мы... Ух ты!.. «Мы вышли из бухты...»

Любопытно, какой сюрприз приготовили москвичи нынче? Их-то мы знаем как облупленных... Секретарь Союза журналистов России Владимир Леонидович Касютин, автор знаменитой в наших кругах, трижды переизданной книги «Живая газета», бывший кубанский районщик, знающий наше ремесло, как программист интегралы и алгоритмы решения задач... Мастер-дизайнер газетных полос, художник-график Владимир Владимирович Скоробогатько — тоже башковитый мужик. Специалист высшей пробы, а потому обстоятельный и язвительный...

Они, словно чубайсы-кудрины перед студентами, так и сыплют терминами: «малый медиарынок», «инвестиции», «маркетинг», «концепция», «креатив», «демпинг», «менеджмент» и прочие, которые долго будут эхом биться в закоулках наших голов. Нет, вру, не очень долго. Пока длится наш семинар. Ну, вечером за стаканом «чая» подебатируем, перебивая друг друга. Наоремся до хрипоты, выясняя, чья газета ближе к «мировым» стандартам. А дома вся эта премудрость, как зашифрованные в катренах предсказания Нострадамуса, забудутся напрочь, и снова захлестнут пресные газетные будни: как выколотить долг из районной администрации, как хотя бы на время придушить ненавистного конкурента, чем забить очередной номер, где найти замену ушедшему в отпуск или в загул корреспонденту...

А вот и сюрприз! На нынешние сосновские посиделки друзья-москвичи притащили с собой известного фотожурналиста и писателя Юрия Роста. Сухощавый, чуть выше меня ростом, в какой-то непонятного производства куртешке... В синей клетчатой рубашке, заправленной в потертые, незнамо чем подпоясанные, джинсы, в стоптанных башмаках... Этакий мужичок-простачок. Он напомнил мне алтайского проводника, который когда-то напутствовал нас, туристов-чайников, перед восхождением... Вот и сейчас, подожди чуть-чуть, Рост познакомит с правилами безопасного поведения в горах и поведет извилистой тропой, пусть для многих из нас пока по самому легкому маршруту, к желанной вершине, пусть и не очень крутой пока...

Его почтенный возраст, а было ему далеко за шестьдесят, выдавали густо поседевшая шевелюра да белые чапаевские усы, с такого же цвета редкой короткой бородкой. Он говорил в отличие от заводного, эмоционального непоседы Касютина несколько меланхолично, негромко, но увлеченно и интересно о том, как нелегко бывает раскрутить на диалог какую-нибудь знаменитость, сколько времени — дней, месяцев или даже лет — порой ухлопаешь, прежде чем поймаешь свой звездный кадр... Мэтр привычно поправил непослушные очки, улыбнулся и...
— Утром глянул последний номер «Советской Сибири» и ужаснулся: пять снимков губернатора! Пять! Вы что делаете, ребята? Так даже перед Брежневым не прогибались... А в своих газетах что вытворяете? Вот, читаю: «Глава района... побывал с визитом в колхозе...» Кто такой «визит»? И снимок на полполосы: глава не то отчитывает тракториста, не то учит его... как пахать. Смотрим дальше... Опять глава района... Грамоту вручает. Ну как же, важное событие! Словом... цирк уехал — клоуны остались... М-да...
А теперь... давайте вопросы.
— Уважаемый Юрий Михайлович, а почему у вас брюки подвязаны веревкой? — вкрадчиво спросил Валерий Коробов, который всегда ходит в добротном костюме, при галстуке, весь наутюженный. Крупный, степенный, статный. Уважительный. Бывший райкомовец. Никогда не нарушает субординацию.
— Э-э-э... Это не просто веревка, а кусок линя, который торжественно вручает команда яхты новичку-мореходу, впервые пересекшему экватор под парусом... Традиция такая. Старинная…

По одежке, говорят, встречают... Весной 2010 года в «Хуторке», придорожном кабаке, что напротив Каргата, отмечали юбилей Сидоренко — 60-летие со дня рождения. Пока собирались гости, Сергеич, как всегда, занимался своим любимым делом — фотографировал. То там, то сям мелькала его седая, коротко стриженная голова, ярко всплескивала фотовспышка. Одет он был по обыкновению чуть небрежно: немного мешковатые синие джинсы, синяя, опять же джинсовая, рубаха с широко распахнутым воротом, в жилетке — важнейшем атрибуте его прикида!

Никто и, надо полагать, никогда не видел Сашку без жилетки. А что? Удобно, весьма практично и — что очень важно! — много карманов (у одной не то китайской, не то корейской — аж 16 штук!): в верхнем лежит «сотик», во внутреннем покоится бумажник, в нижнем — сигареты, в другом зажигалка, в третьем — перочинный ножик... Зачем? А бог его знает. Между прочим, он коллекционирует... Вернее, собирает, покупает, где придется, принимает в дар от друзей, потакающих его страсти, ножи. Причем только складные. Их насчитывается уже более полусотни.

Гости в сборе, расселись за длинным праздничным столом, а юбиляр куда-то запропастился. Ждем-с!.. И вот он явился нам!.. Сашка, ты ли это? Что с тобой сделали твои домочадцы? Лакированные туфли, черные со стрелками брюки, темный пиджак, белая сорочка и — о боже! — бабочка! Саш, ты же сроду галстуков не носил, а тут такое... Все встали и минут пять аплодировали. А Шурик, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, набычив огромную башку, смущенно улыбался: «Что, думали, у меня спинжака нету, да? А вот вам хренушки...»

* * *
Старательно записываем на диктофоны умные речи москвичей, особо интересные моменты фиксируем каракулями на бумаге (отвыкли от ручек из?за компьютеров, чтоб они издохли!), а сами откровенно смотрим на часы: когда же закончится эта мозгорубка и не пора ли переходить к «культурной программе»? Наконец москвичи поняли, да и самим, видно, надоело мусолить прописные истины: «Все, друзья! На сегодня хватит, обмен опытом перенесем на завтра!»

Вечером в нашем номере собралась всегдашняя, испытанная временем компашка — к трем Миколам добавились Маслов, Дизендорф, Сидоренко, Карасев, Огнев... Быстренько сообразили стол. Хлопнули по стопарю, потом еще... Сидим, значит, курим, разговоры разговариваем... А районщикам, как, впрочем, и всем газетчикам, дай поговорить, поспорить…
— Ну и что нам толкового эти москвичи дали? Гласность, мол, свобода слова — тонкий философский вопрос... А чего тут тонкого? Гласность она либо есть, либо ее нету. По науке, мол, надо работать... — начал было, я, но...
— Какая, к черту, философия, когда народ бедствует?! А чиновники, которых море развелось, зажрались... Только о себе пекутся... Дармоеды! Никакой справедливости нету... Моей соседке, бабе Дарье, розетку на кухне и ту поставить никто не может. Ни ЖКХ, ни мэр... Гоняют туда-сюда бедную старушку... Куда она только не писала, к кому не обращалась! Всем до фонаря! Бабка и нас кучей жалоб завалила!.. А мы что, собес, что ли?.. Какая тут нужна наука, чтоб человеку помочь, а?.. Просто совесть надо иметь! — словно сорвался с цепи, решительно ринулся в бой Маслов.
— Егорыч, ты не прав! Ты ахинею-то не неси! Все надо делать по науке, как учил товарищ Ленин... Всякая теория, дорогой, она опытом подтверждается. У тебя, как и у меня с Гаврилычем, конкуренты вконец обнаглели. Хоть и дряненькие газетенки, а хлопот с ними хватает.
В каждую щель лезут. Так что ты учись, Егорыч, авось пригодится! Приедешь домой, соберешь коллектив, расскажешь про концепцию и маркетинг… Глядишь, польза будет. Реклама попрет, денежки зашевелятся. Да и газета, возможно, заиграет... Тираж подрастет. А розетку... Сходи да установи сам. Делов-то... Совесть же… Не до нее сейчас. Быть бы живу... И чушь про какую-то там бабку не городи... Каждый сам за себя. Страна рушится, а ты демагогию разводишь! — перебил его длинной тирадой, будто секретарь парткома с трибуны колхозного собрания, словоохотливый Николай Кизюк.
— А что я?! Что?! Григорьич, ты выражения-то выбирай!.. Море вопросов, а ты... Ленина приплел... Какую же это я... чушь горожу?! Кругом кучи проблем, а ты... — вздыбился Маслов, раскрасневшись от внезапно нахлынувшей злости.
— Вот про кучи и говори, и нечего тут тень на плетень наводить!..
— Стоп, мужики, стоп! Что распетушились-то? Чего нервы зря мотаете? Нервные клетки не восстанавливаются. Через них все болезни... Когда работал в Казахстане, встретился я как?то с тамошним целителем... Древний, сморщенный, как урюк, аксакал... — Аркаша Огнев загасил разгоравшийся было конфликт и завел любимую пластинку. — Так вот, он научил меня любую хворь выводить... руками! И молитвами... Представляете? Подносишь ладони к больному месту... Отрешенно, как бы входя в транс, медленно повторяешь про себя молитву... Весь секрет в этом. И боль проходит. Гаврилыч! Ты что, не веришь? Зря... Пойдем, я тебе враз твой радикулит выправлю... Запрыгаешь, как молодой сайгак… Пошли!
— Эх, мне бы ваши проблемы, братцы... — вздохнул Сашка Дизендорф. — С главой постоянно воюю: то мало про него написали, то фотография мелкая, да и ту, оказывается, не в то место воткнули... Воткнуть бы ему кое-чего куда-нибудь!.. И замы его забодали придирками... Блендамед им в зубы!
— Саш, а ты их через газету дерни...
— Ага, дерни таких! Дергалка отвалится.
— Что, боишься? Вон Сидоренко заместителя главы так раскатал, что тот с работы вылетел...
— Да? И второй год по судам болтается. Так ведь, Сергеич?
— Угу... Болтаюсь... — буркнул Сидоренко. — И не жалею, хотя уйму времени и нервов эта возня отнимает. Зато во власти одним мерзавцем меньше стало.
— Нет, мужики, главное — к природе быть поближе... — невпопад брякнул Карасев. Лицо смуглое, обветренное, как у колхозного тракториста, нос картошкой... Приземистый, угловатый, будто вырубленный из березового комля... Медлительный и по-крестьянски рассудительный, он басовито продолжил: — Вчера сел на крыльцо, поставил рядом бутылочку, тяпнул... Хорошо! Скворец на ветке чирикает, гуси у корытца с пшеницей гогочут, петушок чего-то там кукарекает... Красота! Еще чуток плеснул. Хорошо... А вам бы все про работу... Будь она неладна!
— Эх, молодежь! Чего вы ерепенитесь?! Жизнь коротка. Учитесь, коли вас, балбесов, учат, а делайте по своему разумению. По таланту, так сказать. Важно другое... Мой учитель Михаил Кубышкин, был такой поэт и прозаик, он исколесил всю Сибирь, бывал на Колыме еще при Сталине, говаривал: Коля, живи по зэковскому принципу — не верь, не бойся, не проси.
— Что ж, Николай Иванович, может, нам всем на Колыму за наукой махнуть?..
— Да, кое-кому не мешало бы...

Сашка Сидоренко, мой давнишний друг, который давно прикончил личного Бахуса, окинул компанию плутоватым хохляцким глазом и, задумав несколько разрядить ситуацию, шепнул мне на ухо:
— Колян, давай свой коронный номер!
— Погоди, погоди, Николай Иванович! — моментально откликнулся я и, не раз испытав вспыльчивость Тельпухова, решил завести его с полуоборота. — Барахло твой Есенин! Бабник, хулиган и алкаш... Одним словом, забулдыга. Кабаки, девки, гармошка... Если бы он не пил, не куролесил, знаешь, сколько бы он шикарных стихов написал?! А если бы еще на Колыме посидел...
— Колька! Ты ничего не понимаешь в стихах, хотя и кропаешь там чего-то... Ты только послушай!..

Иваныч бросил на стол свои толстые роговые очки, узрев пустующий стул, вскочил на него и, словно монумент, чуть задрав подбородок, яростно вскинув кулаки к потолку, начал: — Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам? Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека... — И тут же, сменив интонацию, перешел почти на вокал: — Выткался на озере алый свет зари. На бору со звонами плачут глухари...

Замер на мгновение, окинул чуть погрустневшим и укоряющим взглядом всю нашу компанию и...
— Не жалею, не зову, не плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым, Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым... — глубоко вздохнул, прикрыл глаза и... — Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя? иль ты приснилась мне?.. Все мы, все мы в этом мире тленны...

Он читал с таким упоением и страстью, что даже Витька Карасев перестал терзать вяленого подъязка...
— Как тогда, я отважный и гордый, Только новью мой брызжет шаг... Если раньше мне били в морду, То теперь вся в крови душа...

Читал то с подвизгиванием на цыганский манер, то с хрипотцой под Высоцкого... То раскатисто громко, то полушепотом.... Выдерживая паузы... Худой, с бледным лицом, с проседью в бороде, с большими залысинами, неказистого росточка — он превратился в исполина, в могучего русского мужика, в ласкового дебошира... Мы замерли, затихли и внимали. Его монолог продолжался минут пятнадцать. Я-то знал, что он помнит наизусть всего Есенина и читать его способен часами. Остановить же Николая Ивановича можно только одним:
— Хорошо, хорошо, друг ты мой ситный... Я это... Сдаюсь! Есенин — гениальный поэт!
— То-то же! И не смей больше оскорблять Есенина и... меня!

...Наутро, подлечившись «Клинским», заныканным Егорычем, мы отправились к москвичам. У входа в зал нервно маячил Добровольский и хмурым, колючим взглядом подсчитывал потери в рядах редакторского корпуса. Явились пред очи шефа пока не все. Ясное дело, приводили себя в порядок. Ох и тяжелая эта штука — похмелье! У всех рожи смурные, мятые, как яблоки моченые... Не очень-то помогло и пивишко, поспешно брошенное на колосники... Лишь у Сидоренко лицо круглое и гладкое, как апельсин, потому что трезвенник, на нас, забулдыг, смотрит свысока и снисходительно… лыбится, лиходей чикнутый!.. Вид у гостей тоже был несколько взболтанный...

Мастер-класс или, точнее, семинар-практикум прошел на одном вдохе. Или выдохе? Отличились и мы — а как же, вечером крепко обсудили кое-какие проблемы... С жаром-пылом обменялись опытом. По принципу: у кого что болит, тот про то и говорит. Я — о гласности, Кизюк — о конкуренции, Сидоренко — о плохом качестве фотографий, Дизендорф — о самодурстве местных чиновников...

Прощаясь, конечно же, опять отличился, поставил точку — шило у него в заднице, что ли? — неуемный Маслов:
— А чего тут разводить бодягу? У нас в районе — море проблем... Нам без маркетингов и прочих концепций никуда, потому как среди наших конкурентов столько всего, что ступить боязно... Полезный семинар.
Спасибо...

Через два-три часа мы были на вокзале. Людно, шумно, вечная толчея у касс и киосков... Купили билеты. Вышли на площадь, на свежий воздух, закурили...
Н-да, хуже всего — ждать да догонять, благо до отхода «Сибиряка» оставалось недолго. Не теряя время попусту, отправили Маслова и Коробова в продмаг за пивом. Затарились ребята надежно, на всю дорогу хватит.
А вскоре застоявшийся поезд, будто пришпоренный рысак, понесся на запад, возвращая нас к дому, к семье, к работе. И снова по нескончаемому кругу анекдоты, споры, разговоры…

(Глава из книги)


Николай ХМЕЛЕВ,
город Куйбышев Новосибирская область


"Журналистика и медиарынок", № 10, 2013


 



Михаил Мамчич Афоризмы

Когда от честности до денег остается шаг, далеко не все топчутся на месте.

Ваше мнение

О чем в нашем журнале надо рассказывать чаще?